Танцующий Словом
- Святая матушка, я согрешил.
- Все мы грешники, сын мой. Прочти вслух три раза первые Святы.
В крохотной исповедальне царил полумрак. Свет с трудом пробивался сквозь частую решётку дверного окошка. Ячейки решётки - разных размеров, снаружи это трудно было заметить. Но здесь, внутри пахнущего кедром и плесенью конфессионария, становилось понятно, что они сочетаются в замысловатом узоре, доступном только кающемуся грешнику. Этот узор был так хитро сложен, что посмотревшему на него справа мог привидеться лик святой Сестры Искупителя, а посмотревшему слева – окроплённый её кровью лотос или образ любого другого святого из тех сотен, что доносили до Искупителя молитвы верующих грешников. И всё же решётка была забрана настолько часто, что складывалось ощущение, будто это не солнце, а она сама горит чистым неярким сиянием. Этого света едва хватало, чтобы различить буквы на потрёпанных и замусоленных страницах раскрытой книжечки, которая тонкой цепочкой была прикована к аналою.
Грешник смиренно взял в руки Святы, провёл пальцами по стыку страниц. Усмирённые прикосновениями тысяч прихожан, они покорно лежали, будто издеваясь над пёстрой – совсем не в духе Храма – картонной закладкой. Картон тоже был стар – края измочалились и едва не рассыпались в труху. Наверное, какой-то прихожанин оставил – ещё в те времена, когда книгу могли посчитать новой. Грешник попробовал раскрыть Святы ближе к середине: так и есть – плотная бумага с трудом поддавалась, книгу, возможно, никогда не читали дальше первых Свят. На душе почему-то вдруг сразу стало тоскливо.
- Смирен я перед господом Единым и перед делами Его…
Грешник не читал – он наизусть помнил этот текст, как и все прочие, изложенные в книге. Наверное, поэтому он замечал больше других грешников, побывавших здесь: вот едва слышно скрипнуло креслице под святой матушкой, вот она подавила зевок. Исповедь всегда начиналась одинаково, и заканчивалась, как обычно. Грешники одинаково каялись, матушки Храма одинаково давили зевки и поскрипывали креслицем, устраивая затёкшие седалища поудобнее, грехи прощались, и успокоенные прихожане шли домой. Шли, чтобы грешить дальше.
Грешник прочитал Святы дважды.
Он сидел тихо, как мышка, лелея и успокаивая свою взбунтовавшуюся душу - её наполнил страх, какое-то паническое ощущение тщетности происходящего. Грешник молчал, святая матушка ждала продолжения, и обоим казалось, что прошло очень много времени, хотя за стенами конфессионария минуло лишь десять ударов спокойного сердца. Святая матушка не выдержала первой: она напомнила себе, что в задней комнате стынет оставленный отвар из сладких травок, что поясница утром снова разболелась, и сидеть бездвижно на неудобном креслице вредно. А потом она вспомнила, что за дверями исповедальни ждут другие грешники, которым тоже надо отпустить грехи, чтобы души их были спокойны, - и перестала медлить.
- Какой же грех ты совершил, сын мой?
- Мой грех – сомнение, святая матушка.
Храмовница прождала ещё двенадцать ударов сердца. Грешник молчал. Она не слышала ни шороха, ни дыхания этого странного человека, пришедшего на исповедь. В ней нарастало раздражение – как он не понимает, что Божьего прощения ждут другие люди? Неужели чай из сладких травок всё-таки остынет?
- Отпускаю тебе грехи твои, сын мой…
- Я согрешил, матушка, – голос грешника был взволнованным и торопливым, словно он только и ждал этого момента.
- Я отпускаю…
- Я усомнился в Господине нашем, в Искупителе. Я нарушил первую заповедь.
Святая матушка подавила в себе возмущение, торопливо прочитав шёпотом всё те же первые Святы. За двадцать лет её службы в Храме ещё не случалось такого. Грешники должны смиренно каяться, святые матушки – отпускать им грехи. Чтение Свят, покаяние, отпущение, - а этот наглец словно не слышал её! Она хотела сказать что-то, но на этот раз грешник не медлил.
- Смирен я перед господом Единым и перед делами Его, верую я и люблю Его, славлю имя Его и превозношу над своей жизнью, - в этот раз Святы были произнесены глухим и тихим, полным боли голосом, - но…
- Но? – женщина уже не скрывала своего нетерпения.
- Но безответно.
Тишина. Грешник замер, не смея шевельнуться и хотя бы малейшим шорохом выдать своё присутствие. Он осознал свою дерзость, он забыл дышать. Он с бешено бьющимся сердцем ждал, с первобытным ужасом ждал ответа, весь превратившись в слух.
И грешник услышал вздох облегчения.
Святая матушка наконец поняла, кто обращается к неё из-за тонкой деревянной стенки. Бывало, верующие грешники падали жертвами сомнения. Да и сама она – чего греха таить - когда-то, ещё в годы беззаботной молодости, сомневалась.
Она исповедалась в этом самом храме, в этой самой исповедальне. И так же, как и отпустившая ей грех сомнения святая матушка, она открыла глубокий ящичек, что был повешен на стену.
Ящичек был пуст.
Святая матушка не знала, что вовсе не павшим от греха сомнения грешникам достались все покрытые ароматным лаком растяжия, выполненные из ставшего невероятно дорогим после разделения Империи чёрного дерева. Не знала она и того, что сама настоятельница Храма лично раздала их богатейшим прихожанам за щедрые пожертвования. Но даже знай святая матушка всё это, - ничего бы не изменилось, она чувствовала бы всё тот же стыд и отчаянное желание помочь грешнику, как помогли ей когда-то. Её тощие покрытые мозолями и дряблеющей кожей руки скользнули под рясу, нащупывая прохладные формы растяжия – того самого, что достала из ящичка её предшественница более полувека назад.
Крохотная створка приоткрылась, дерево ударилось о дерево, и грешник поднял с аналоя крест.
- Молись Ему, дитя моё, - с дрожью в голосе повторяла святая матушка сказанные ей когда-то слова, - молись, и он избавит тебя от нужды и сомнений.
Грешник зачарованно взял в руки растяжие. Было темно, но даже при скудном свете, пробивавшемся сквозь мелко забранную решётку, искажённый в нечеловеческих муках лик Искупителя внушал трепет.
- Я носила его у сердца тридцать лет, - помолчав, продолжила святая матушка, - с тех самых пор, как мне подарила его святая матушка, сидевшая на этом самом месте. Сейчас здесь не дарят растяжий, а матушки состарились и обленились. Но не в символах веры спасение, не в ликах святых на стенах твоего дома, и не в служителях Храма.
Она перевела дух. Грешник всё так же молчал, боясь пошевелиться – он понимал, что ещё не всё сказано, что сейчас, возможно, он услышит что-то, что даст ответы на все его сомнения, на все его вопросы…
- Спасение в тебе, дитя моё.
Святая матушка теребила замок серебряной цепочки. Сейчас она чувствовала себя всего лишь усталой старой женщиной, сбросившей тяжёлый груз. Растяжие было тяжело для женщины, однако ей казалось, что, лишившись его, она облегчила не столько тело, сколько свою смиренную душу. Что-то внутри неё давало знать, что она поступила правильно.
- Спасибо, матушка.
От неожиданности святая матушка вздрогнула – углубившись в мысли, она чуть не позабыла про грешника. Всё-таки она старела. А настой из сладких травок, наверное, остыл.
- Отпускаю тебе грехи, сын мой.
Тихо стукнула тонкая дверка, и к исповедальне тут же устремился богато одетый купец. Проходя мимо вышедшего оттуда человека, он завистливо присвистнул, и ускорился. Грешник недоуменно посмотрел на единственное, что могло стать объектом внимания купца – чёрное растяжие с позолоченным Искупителем, растянутым за руки и ноги по всем его концам, отливало густым матовым блеском. Чёрное дерево очень трудно было с чем-то спутать.
Донельзя поражённый, грешник вышел за двери храма и замер. Чистое, безоблачное небо непроницаемым куполом покрывало все, насколько хватало взгляда. И это было донельзя прекрасно. Наверное, так чувствовал себя слепец, прозревший от прикосновения Искупителя. За спиной возвышался построенный на человеческой крови и поте величественный храм, а перед глазами – ещё более величественное небо, созданное Богом. И не было желания оглянуться.
«Молись Ему» - звучало в сознании, - «Молись Ему, и Он…»
Грешник упал на колени. Он смотрел в это прекрасное небо, и понимал, что первый раз в его жизни между ним и Богом нет ни преград, ни посредников. Он молился, из его глаз текли слёзы.
- Смирен я перед Тобой, господин мой, и перед делами Твоими…