20:18 

Дэволь

Танцующий Словом
- Сеген, кто это там, среди трупов?
- Не знаю, сиятельный.
- Узнайте!
- Но, сиятельный…
- Немедля!
Высокий меднокожий воин, одетый лишь в обшитые стальными пластинами штаны, устало повернул коня к взводу выстроившихся в шаге от него базгарчей. В этот поход Равниной было собрано хорошее крыло. Все его воины уже не раз принимали участие в сражениях, больше половины – под рукой Аргуна, по праву взявшего титул сегена. Рука рабсака была выше: он направлял присягнувших ему кцинимов – потомственных воинов, каждый из которых вёл за собой от десяти до пятидесяти пар всадников. Но отдавать приказы своей руке сеген не позволил бы даже рабсаку. Он подал знак, и трое закованных в жёлто-чёрные кирасы гвардейцев нырнули в заросли пожухлого кустарника.
Рабсак раздражённо смахнул с осунувшегося квадратного лица налипшую на щёки паутину. Тревожные мысли замутняли его разум, делая хладнокровного аристократа несдержанным и агрессивным. Пятидневный марш-бросок по пересечённой местности дался крылу непросто. Даже сам рабсак, участник сорока военных походов, успел зверски устать. Они двигались почти беспрерывно, останавливаясь лишь, когда лошади начинали хрипеть и пускать носом пену. В эти редкие часы покоя бесстрашные солдаты падали прямо на выцветшую осеннюю траву, и сразу проваливались в тяжёлый беспокойный сон. Рабсак брезгливо морщился, но отдыхать не мешал, ставя в дозоры гордых кцинимов. Боевые кони истерично сосали из поднесенных мехов воду, их тонкие ноги дрожали. Выдалась донельзя влажная и жаркая осень, что ещё больше осложняло движение. Четыреста пар со всей возможной скоростью мчались сквозь буреломы и овраги по заросшей тропе, лишь изредка замечая лучи рвущегося сквозь массы переплетённых ветвей солнца. Опоздай они на день или два, - и болотные рыцари перебили бы их в этой мрачной пахнущей гнилью и заплесневелым хлебом чаще. Бледнокожие большеглазые воины в стальных закопченных доспехах наверняка устроили бы на тропе засаду: только так они достигают победы – подло ударяя в спину отравленным кинжалом.
- Боги благоволят нам, - словно отвечая на мысли рабсака, произнёс худощавый мужчина, сидящий на костлявой кляче, вся фигура которого буквально терялась в складках пышной красно-чёрной рясы.
Одеяние жреца порядком запылилось, покрылось пятнами грязи и комками липкой паутины, которой в этом году было необычайно много. Наверное, жрец был единственным участником похода, сохранившим оптимизм. Даже в раздражающем обилии паутины он видел хорошие предзнаменования: «Ара бдит и шлёт нам свои знаки, мы пойдём в бой, укрытые знамёнами короля ткачей!»
Рабсак и сам верил, что боги им помогут – не смогут не помочь в правом деле. С тех пор, как был разрушен последний на землях Равнины храм Единого, Божественный Пантеон явил множество чудес через своих адептов. Жрец был залогом участия богов в грядущей битве.
Отряд уже вторые сутки стоял лагерем на вершине холма, упирающегося в опушку дремучего леса. Подходил арьергард – обозы, нагруженные провиантом и копьями для всадников, продвигался по заброшенной тропе крайне медленно. На многие мили к югу расстилалась покрытая травой и кустарником холмистая равнина - до самого Утопья, вотчины болотников. Конечно, и себя, и свою землю они называли иначе, - но рабсака это интересовало в последнюю очередь: на расстоянии трёх миль равнину покрывали трупы.
Здесь был уничтожен целый род, искавший пригодные для заселения земли – не только воины, но и ремёсленники, земледельцы, женщины, дети. Болотники оставили их трупы гнить под солнцем.
Рабсак с болью в сердце осматривал поле сражения. Почерневшие тела лежали бесформенными грудами, покрытые слоем грязи, копоти и запёкшейся крови. Он не мог видеть, но был уверен, что у большинства ноздри проколоты дорогими железными кольцами – знак того, что они приняли смерть от рыцарей Утопья. Над полем чёрными тенями летали вороны, они садились среди трупов, выклёвывали языки и глаза. В горле привычного ко всему рабсака встал горький ком отвращения и ненависти. Еретики! Сволочи!
- Сиятельный!
Резкий окрик сегена заставил рабсака взять себя в руки. Он повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как высокие, в человеческий рост, кусты раздвигаются, пропуская гвардейцев и…
- Что это? – вырвалось у рабсака.
Базгарчи рефлекторно дёрнулись, со звонким чоканьем впечатывая в грудь бронированные кулаки.
- Сиятельный, - ответил один из них после секундной паузы, покосившись на сегена, - этот человек собирал оружие и доспехи с поля.
- Мародёр? – рабсак сказал это с нажимом, выделяя каждый слог.
- Нет… То есть, да, сиятельный, – гвардеец явно был в замешательстве.
- Я НЕ МАРОДЁР! – скрипучим старческим голосом заорало странное существо из-за спин базгарчей.
Наверное, это всё-таки был человек – только маленький, донельзя грязный и обросший всколоченными седыми волосами, нездорово блестящими от жира. Старичок вёл под уздцы ещё более грязного ослика, тянувшего на хомуте двухколёсную тележку. За невысокими деревянными бортами телеги, позвякивая от каждого движения флегматичного осла, валялись оружие и доспехи – копья, луки, щиты, стрелы, шлемы с плюмажами, прямые мечи болотников и ятаганы воинов Великой Равнины.
- Я не мародёр! – старик вышел вперёд, отпихнув гвардейца.
- Н-на колени вс-стань, падаль! – процедил сеген сквозь зубы.
- А мне накласть на ваши этикеты - я не пёс Равнины! – прозвучало в ответ.
Сеген от неожиданности на мгновение лишился дара речи, а старик, воспользовавшись этим, уже обращался к рабсаку.
- Вашсиятельство, я не…
- Я слышал, - голос рабсака был холоднее, чем девственные девы Храма в их первую брачную ночь, - однако я также вижу здесь оружие и шлемы павших воинов, привезенные с поля. Не ты ли собирал их?
- Так то ж не мародёрство! – старик даже подпрыгнул от возмущения, - то ж вам, равнинникам, польза!
Рабсак иронически поднял бровь. Хорошо знающий его человек, заметив это, вмиг покрылся бы холодным потом и замолчал, но карлик уже не мог остановиться.
- Вот вашим постоянно ж воевать мечом каким надо, меч делается дорого, а у меня – хе-хе – по бросовой цене всё, как за простое железо. Я тут работаю, можно сказать, во благо народа!
- Какого народа?
- Всех!
Воцарилась тишина. Круглое, скуластое лицо рабсака наливалось багрянцем, выдавая клокочущую в нём ярость. Двое гвардейцев недоуменно переглянулись, словно спрашивая друг у друга, что делать дальше, и вопросительно посмотрели на сегена. Тот старательно не замечал их взгляды, мстительно улыбаясь карлику – от твёрдой руки рабсака в часы праведного гнева даже кцинимам его личной руки доставалось неслабо. Старик, в отличие от рабсака, бледнел, что было заметно даже под слоем грязи и загара – до него постепенно доходил смысл сказанного.
- В кандалы, – трясясь от гнева, резко приказал рабсак, - в кандалы его… нет… нет, – повесить!
Карлик затравленно дёрнулся, но базгарчи словно только этого и ждали – двое мгновенно заломили ему руки за спину, третий подхватил под уздцы осла. Последнее, как ни странно, впечатлило карлика больше собственного приговора.
- А ну, не порть мне ослика, ты, дитя небеременной матери! Мы с ним пять лет через огонь и воду!..
- Скотину прямо сейчас зарежьте, - голос сегена сочился ядом, - дэволь знает, какой заразы она нахваталась, бродя среди трупов.
Базгарч тут же с шелестящим звоном извлёк из ножен навостро заточенный серп, схватил левой рукой осла за загривок, и полоснул его клинком под челюстью, умело отведя кровяные брызги в сторону.
Карлик взвыл, отчаянно рванулся, и выскользнул из могучих тисков, оставляя в руках солдат куски полуистлевших рукавов.
- Ты ещё поплатишься за это! – кричал он, указывая заскорузлым перстом на сегена, - дэволь, которого ты помянул, завладеет тобой, и уведёт туда, где тела после смерти закапывают в землю, как потроха и гниющее мясо!
Карлика снова схватили, но тот словно бы и не заметил. В старика словно вселилось что-то – базгарчам едва удавалось удержать его на месте.
- А ты, ты… - старик обернулся к рабсаку.
- Корхи вир кртелгу, святая владычица мира! – возопил жрец, пытаясь удержаться на вставшей от неожиданности на дыбы лошади.
Боевые кони только возбуждённо хрипели, сдерживаемые волей своих седоков.
Наверное, что-то в лице рабсака смертельно ужаснуло старика – подняв глаза, он тут же осёкся, и часто задышал, словно подавившись словами. Базгарчи увели его, безропотного и покорного, к притаившемуся за частоколом абра и кустами синецвета лагерю.
- Сиятельный…
Рабсак резко повернулся. Его ноздри раздувались, как мехи у кузнечного горна, бешено выпяченные глаза налились кровью.
- Благо – для всех? – он громко рассмеялся, - Для всех?
- Мой сиятельный… - голос сегена прозвучал тихо и непреклонно.
Рабсак, казалось, не замечал его. Отсмеявшись, он как будто постарел на добрый десяток лет. Только что его лицо пылало бешенством, и вот – словно какая-то тень нашла, утопив в черепе погасшие глаза и углубив морщины.
- «Общее благо»! Какая чушь, верно? – сказал он сегену.
- Мой сиятельный, этот человек здесь наверняка не впервые.
- Хочешь его допросить?
- Да, сиятельный.
Рабсак с неудовольствием поморщился – его потемневшее от надвигающейся старости лицо сложилось сотнями складочек - по всему видно было, что ему хочется поскорее произвести справедливую расправу над преступником, но в словах сегена был смысл. Он выждал ещё две секунды, отдавая дань древнему этикету, прежде чем кивнуть.
- Действуй, сеген.
Огромный воин только дёрнул головой, скорее намекая на поклон, развернул могучего угольно-чёрного жеребца, и послал его рысью вслед удаляющейся группе. Сеген уже решил для себя, какими пытками он будет тянуть из пленного крохи совершенно не нужной ему информации. Сеген – безжалостный владыка Волчьей Пустоши - улыбался.


Рабсак в очередной раз закашлялся. Густой чёрный дым валил от горящих охапок зелёной травы и мокрых веток. Огромный костёр, на который ушло несколько иссохших и почерневших деревьев, выкорчеванных бурей много лет назад, горел высоким ровным пламенем, делая непроглядный мрак царящей вокруг ночи ещё темнее. На самом верху костра, привязанный к поставленному стоймя стволу ароматного абра, хрипя и захлёбываясь кашлем, смеялся старый карлик.
Взгляды пяти завороженно стоящих рядом базгарчей – бесстрашных воинов Равнины – были обращены к костру. Базгарчи не умели бояться, – отвар дурь-ягоды, которым с юношеских лет поили их матери, надёжно защищал от демонов страха, - но лица их были полны недоумения и растерянности.
Где-то за кругом освещаемого костром пространства высоким заунывным голосом пел жрец. Лишь это ужасающее пение, треск и гудение костра, смех старика, да скрежет зубов сегена нарушали тишину осенней ночи.
Плечи и грудь сегена вздымались, словно силясь сдержать рвущуюся из него бессильную ярость. Он с ног до головы был покрыт кровяной коркой, правая рука всё ещё сжимала нож, почерневший от огня и запёкшейся крови. Казалось, он сейчас готов пойти в бой против целой армии, но Рабсак хорошо понимал: ярость базгарча – то же самое, что страх для обычного человека.
Жрец прервал своё пение. Тяжёлой, шаркающей походкой он вошёл в круг пляшущего света, растерянно всмотрелся в лица, словно не понимая, где находится, и двинулся к рабсаку. Взгляды базгарчей цеплялись за него, не отпуская ни на миг, усталая растерянность на их лицах сменилась суровым ожиданием. Жрец ни разу не оглянулся на них, он доплёлся до рабсака и с трудом сфокусиятельныйовал на нём взгляд.
- Мой… Мой господин? – жрец сосредоточенно всматривался в лицо рабсака, словно опасаясь подвоха.
Рабсак ему не мешал: жрецы после общения с духами почти всегда бывали не в себе от полученной дозы магического порошка, помогавшего им вознести душу к подножию Горы Богов.
- Ночные духи… - жрец выговаривал слова с трудом, словно борясь с самим собой, - не захотели… помочь, - они слабы для этого.
В груди рабсака зажёгся шёпот ярости, волосы на загривке встали дыбом, шея зачесалась. Он посмотрел на надрывающегося в кашле старика, и поражённо выдавил:
- Да что же он такое, дэволь его побери?!
- Дэволь. – кротким эхом ответил жрец.
Двадцать коротких ударов сердца рабсак непонимающе смотрел на служку богов, который в ответ лишь водил по земле остекленевшим взглядом.
- Потушите костёр! – базгарчи недоуменно на него уставились, - Аргун! Потуши костёр!
Глаза сегена яростно сверкнули, отражая гудящее пламя, плотный дым которого был единственным, что оказалось способным мучать старика. Рабсак ответил не менее яростным взглядом. Он не был военачальником в прямом смысле слова, он лишь скреплял воедино отряды гордых вождей Равнины, пока не закончен поход: если Аргун решит изменить своей клятве, крыло увязнет в собственной крови. Но сеген подчинился. Базгарчи недовольно забрасывали костёр землёй, заменяя тревогу ругательствами.
- Он был замурован в смертном теле могущественной волей, - отстранённо шелестел за спиной тонкий голосок жреца, - и не может освободиться.
- Мы можем убить его? – уже зная ответ, рабсак посмотрел на служителя.
По его спине опять пробежал холодок – жрец стоял, безвольно уставившись в землю, и покачивался под едва ощутимыми дуновениями ветра. На этот раз он долго молчал – рабсак едва удержался от соблазна хорошенько встряхнуть его за плечи и отвесить пару оплеух.
- Мы можем убить его тело, - голос жреца был почти неслышен, - и он освободится.
Будь рабсак менее гордым, - он взвыл бы от бессильной ярости.
- Что же нам делать? – обратился он неведомо к кому.
- Если мы убьём его, то он освободится… - тусклый, как последний уголёк костра поутру, затрепетал голос жреца.
Но рабсаку было уже не до него.
- Осмотрите и перевяжите его раны, если в этом будет нужда, – добавил он, наблюдая за тем, как карлика снимают с распятия.
Старик был полностью наг, – протёртая, держащаяся на одних заплатах одежда давно сгорела, - а кожа его была черна и вздулась пузырями. Воин-врачеватель замер в недоумении – сперва от того, что не знал, что можно вылечить в настолько пострадавшем теле, затем – от изумления. Гноящиеся, сочащиеся сукровицей пузыри опадали, чернота рваными хлопьями сыпалась на землю, а вместо неё кое-где уже показывалась молодая розовая кожица.
Рабсак завороженно следил за изменениями. Прямо перед ним, заточенный в уродливом тельце, корчился от удушья дэволь – главный злодей детских сказок, один из тысячи непобедимых кцинимов Мрака. Всё ещё содрогаясь от кашля, старик повернул лицо к рабсаку. В матово-чёрных глазах не было ничего человеческого - сплошные, словно залитые расплавленным свинцом, с клубящейся дымкой вместо зрачков.
- В цепи его, - чувствуя, как по спине пробежали струйки холодного пота, приказал рабсак, - с ног до головы закуйте в цепи. Смажьте их маслом, заверните в крепчайший саван, и закопайте на пять локтей в твёрдую землю.
Базгарчи возроптали: все они были воинами Аргуна. Сам же сеген выглядел сбитым с толку: старик действительно не мог быть человеком. Но почему бы не дожечь эту тварь на костре? Если только…
- Аргун, - словно отвечая на его мысли, тихо произнёс рабсак, - ты равен мне по крови, и я скажу тебе: сделай, как я велел. Сделай, если знаешь, как мстит за свои муки дэволь.
Сеген вздрогнул, и посмотрел в глаза рабсаку.
- Тело мучителя вернётся домой, - продолжал тот, - и дэволь будет брать его жён и наставлять детей учением Мрака. Он будет убивать руками своего мучителя, - и тот всё будет видеть, всё будет слышать, хотя и глаза, и уши больше не будут его.
- Я сделаю, как ты сказал, сиятельный.
- Благодарю, Аргун.
Сеген отдал короткое приказание, - и базгарчи взялись за лопаты. Теми же инструментами, что углубляли ложе для костра, они копали могилу. За цепями нужно было идти в лагерь. Сеген отрядил двоих, но рабсак остановил его.
- Кандалов будет достаточно.
Жрец за спиной рабсака тонко захихикал. Он сидел на земле, медленно отходя от воздействия порошка – такой ненавязчивый и незаметный, что рабсак, занятый приготовлениями, совсем забыл о его существовании. Бросив на жреца быстрый взгляд, он многозначительно посмотрел на сегена. Аргун был настоящим вождём: в отличие от большинства одурманенных дурь-травой базгарчей, он имел острый и цепкий разум предводителя – и понял всё без единого слова. Когда последний слой земли был уложен, Аргун убил своих людей.
Рабсак вытер окровавленный серп о жреческую рясу.
- Базгарчи-староверы убили жреца Пантеона, - сказал он, встретившись взглядом в Аргуном, - такое святотатство карается лишь смертью.
Сеген кивнул.
- Крыло не должно знать, что на их вождей направлена ненависть малых богов, - продолжил рабсак, то ли обращаясь к сегену, то ли убеждая себя, - болотники используют любую нашу слабость.
- Ты несправедлив к ним, сиятельный, - вдруг возразил сеген, - они хорошие воины.
Рабсак поражённо посмотрел на Аргуна.
- Они уничтожили целый род. Вырезали наших братьев, как собак…
- Ох, не рыцари убили твоих братков, вашсиятельство, - насмешливо перебил его сеген.
- Ты…
- Шо – догадался? Страшно? Ах, ты ж дажа и бояться не умеешь, бедный, - с сочувствием в голосе говорил Аргун, - я это, я.
- Но глаза… Жрец говорил…
- Тот жрец, которого ты, как собаку, зарезал? Так у него вона тоже глаза потемнели.
Посмотрев на труп, рабсак ощутил приступ панической ярости: матово-чёрными глазами мёртвый жрец насмешливо взирал на своего убийцу.

- Не бьётся сердечко у маленькой Хити,
И личико вдруг посерело.
Что стало с ней, жрец?
- Возьми меч свой, глупец!
Её душу пожрал злобный дэволь!


Закончив декламировать, Сеген с любопытством покрутил в руках окровавленную саблю, и бросил на землю. Манера речи старика настолько не вязалась с огромной фигурой Аргуна, что могла показаться комичной. Но рабсаку совсем не хотелось смеяться – он и без напоминаний дэволя помнил древние баллады. Рабсак вдруг очень ярко представил картину, которую описывал Аргуну. Владел ли им тогда дэволь? Когда он вышел из тела старика, сделав того немёртвым – существом практически бессмертным, но зато мгновенно разлагающимся под лучами солнца? Когда он пожрал душу жреца? Когда овладел телом Аргуна?
Словно услышав его мысли, дэволь посмотрел рабсаку в глаза и облизнулся.

URL
   

FabulouS WrinkleS

главная